ДЭВИД ЗЕЛЬЦЕР

Жизнь каждого из нас, день за днем, наполнена «незначительными поступками и жестами», что долго хранятся в уголках нашей памяти. И остаются они там до тех пор, пока какое-нибудь из самых заурядных событий неожиданно повернет все таким образом, что высвободит их. Это случайное выведение из равновесия, мгновение «выскальзывания» из обыденного хода вещей, может в результате пробудить к жизни самое неординарное из воспоминаний.





И в этом контексте Дэвид Зельцер/David Seltzer подобен «скользящему человеку». Человеку, чувства которого открыты и восприимчивы к малейшим изменениям в сюжетах повседневной жизни. Зельцер вылавливает их, едва только они просачиваются сквозь стенки закупоренных сосудов его памяти. Таким образом, он пользуется событиями повседневной жизни, трансформируя их в изображения прозрачной памяти. И в то мгновение, когда он отлавливает их на чувствительную бумагу, они воссоздаются заново. События становятся более явственными; тени — зловещими; а тишина — сокрушительной.

Выскальзывание или скольжение — уместная метафора для описания работ Зельцера. Скольжение это специально не планируется, как и не обуславливается. Просто оно происходит само собой, спонтанно, обостряя чувства и бросая сознание и тело в существующее настоящее. Собственно сам процесс художественного созидания у Зельцера — он располагает к тому, что подобного рода случайности, неожиданны они или нет, будут рассказывать о его жизни. На формирование своих изображений, их изменение он может отвести несколько месяцев, позволит произойти не одному событию. Иногда годы пройдут между тем, как объект сфотографирован и тем, когда добавлено изображение, текст и тонировка. В студии изображения находятся в постоянной работе — одни из них разложены в кипах, что-то приколото к стене, что-то намокает в ваннах с водой до полного отслаивания эмульсии, что-то скорее забыто, нежели хранится в памяти, что-то оформлено в рамы и впитывается в сознание фотографа более традиционным образом.

Фотографии Дэвида Зельцера представляют собой большие черно-белые композиции из негативных и позитивных изображений. Каждое состоит из нескольких слоев — результат сложного манипулирования с коллажированными поверхностями, что находятся в постоянном изменении. В работе над ними фотограф пользуется целым рядом прикладных техник: накладывает тексты, различного рода знаки, царапины, потертости, порезы, зарубки. Он фотографирует людей и ситуации, что представляют часть его жизни и окружения. Это друзья, соседи, незнакомцы, любовницы, животные, которые затем показываются в ироническом свете, часто в эротических ситуациях — как это могло произойти в его жизни. Для творчества Зельцера характерно наличие двух важных компонентов. С одной стороны — неотъемлемая «отличность», что могла бы рассматриваться провокационной; с другой — творчество его автобиографично: в нем обрывки не самых приятных экспозиций, проявлений и фиксаций личной жизни. И все это делается с весьма жестокой целью — как сказал Майлс Барт*: «…он направляет камеру на свою жизнь так же, как это делает самоубийца, направляя пистолет себе в голову».

Зельцер описывает свои изображения, как «своего рода хождение по канату» — принимая на себя все риски, решения и обходные пути в своем «здесь и сейчас». Это взаимоотношение, происходящее на глубинном уровне, со всей пульсирующей очевидностью и проявляется в его творчестве — в изменениях жестов, формы и содержания, вплавленного в раз за разом повторяющиеся поверхности, которые, как кажется, исчезают уже в момент своего появления. В этом смысле изображения его представляют собой водовороты и течения его же пережитого опыта — как это и выражено посредством многочисленных графических символов.

В работе над изображением фотограф часто пользуется акцентирующими знаками, разбрызгивает маньеристские пятна из пигмента и отбеливателя — для начертания на негативах и отпечатках загадочных посланий, названий или вопросов, на которые не существует ответов. Эти многослойные эффекты придают всему характер двойственности, вследствие чего даже наложенные поверх изображения тексты — и те начинают выполнять функцию вуали. От руки написанные пассажи содержат в себе прикосновения и жесты; насыщенные тона и пятна говорят о темпераментах. Царапины, знаки и затертости придают раздражению форму; нечеткость и зерно в изображении — элемент легковесности; краски приобретают качества ауры эмоций и чувственности. Кроме всего, изображения Дэвида Зельцера являются проекцией ощущений его собственного тела. Он воплощает их с той ясной внутренней уверенностью, что позволяет легко вплести его жизненный опыт в рабочую поверхность изображения. Отсюда выбеленные места, затемнения, иронию, юмор, эротичность в изображениях можно не только видеть, но и чувствовать.

Свет и темнота как его следствие являются фундаментальными источниками иллюминации** в творчестве фотографа. В практическом смысле физическая иллюминация в изображениях отражена через предметы его жизни; в метафорическом смысле иллюминация в них говорит о его отношении к тем предметам. Оба ее полюса, свет и темнота, оперируют в пространстве его изображений. Свет задается темнотой, что, в свою очередь, обладает качествами физическими и духовными; темнота эта насыщает собой изображения, как если бы она возникала из неких непостижимых глубин его бессознательного внутреннего я. Эта взаимодействие приводит к формированию глубочайших полярностей из хаоса, баланса, ощущения присутствия и потери. Таким образом, иллюминация эта является по сути своей трансцендентальной метафорой, резонирующей с тем, как видит этот мир Зельцер, — посредством своих изображений и в глубинах бесконечных уровней и бесконечных контекстов своего неосознанного «теневого я».

Рассматривать изображения фотографа в отрыве от хода его жизни не следовало бы. Напротив — развернутый художественный процесс создает множественность точек проникновения в его безостановочные тексты. Изображения являются точками-вспышками в его «здесь и сейчас», следами-свидетельствами, которыми он пользуется в качестве ответов на свои скольжения из одного места в другое и обратно. В этом смысле они для него скорее события, нежели объекты; и также, как и неожиданный уход в сторону, переработка изображений приводит к внутреннему смещению в сторону равновесия в его жизни. В изображениях Дэвида Зельцера конечного пункта назначения не существует. Потому что они представляют собой разворачивающиеся события, динамичные процессы, функция которых заключается в создании взаимоотношения, но никак не категорий. Таким образом, его приобретенный с течением жизни опыт придает форму его изображениям, и процесс становления является главным пунктом назначения.

Изображения Зельцера подобны периферийному видению из чего-то очень рискованного. Они — о гравитации: о неизменном притяжении тел в пространстве, спонтанных конфронтациях в его жизни, о душевном равновесии и выживании. В этом смысле, как и в случае с электричеством, разница полярностей определяет потенциальную энергию; и в работах у Зельцера подсознательная дистанция между скольжением и опустошением — огромна.

Его погружения и состояния дисбаланса растворены в изображениях; и в основе всего, что насыщает жизнь фотографа и искусство энергией, лежит природная непредсказуемость. В этом контексте изображения таковы, как если бы они были созданы в условиях опасности — вероятность не удержаться, выскальзывание и падение. Парадокс заключается в том, что это качество опасности является трансцендентальной функцией, позволяющей ему запоминать свою жизнь посредством изображения.

0 ответы

Ответить

Want to join the discussion?
Feel free to contribute!

Добавить комментарий