**ВЛАДИМИР СЕМИН

Его работы – это всегда выжидательное наблюдение

Смотреть

Самолет вылетел из вашингтонского аэропорта "Рональд Рейган" и ровно через час приземлился в нью-йоркском аэропорту "Ла-Гвардия". В тот же день на углу "Юнион Сквер Парк" мы встретились с Владимиром Семиным у входа в кинотеатр и оттуда пошли в многоэтажный книжный магазин "Барнс энд Ноубл", что на Семнадцатой стрит. Там очень долго говорили.



Вернее, говорил Семин. Нью-Йорк его не изменил. Беседы с ним, что помнится еще по Москве, скорее похожи на монолог – монолог человека, которому очень хочется высказаться. О фотографии, о творчестве, о жизни. Он говорит довольно быстро, практически без пауз, с увлечением. Кажется даже невероятным, что в начале двадцать первого столетия есть еще люди, что могут говорить с таким увлечением.

…Самолет вылетел из вашингтонского аэропорта "Рональд Рейган" в направлении Нью-Йорка. В пригороде Вашингтона в доме Михаила Евстафьева, на одной из стен его кабинета, висит известная работа Владимира Семина. Колесо от телеги со всего маху вкатывается в бесконечную деревенскую то ли лужу, но большую, то ли пруд, но маленький. Такая странная и одновременно такая понятная работа… (Д. К.)

Глаза человека напрямую связаны с душой. Мы можем не знать, где именно она находится и что из себя представляет, однако чувствуем, как реагирует она на все увиденное. Умение поделиться увиденным – дар художника. Фотограф в состоянии увидеть, понять и отобразить лишь то, к чему он подготовлен. Когда он уже сформировался как личность, когда наработаны мироощущения, миропонимание.

В наши дни непомерно сложно стало пробиться одаренному человеку сквозь тиранию кричащих, пустых образов, навеянных "новым мышлением и порядком" в мире, поп-культурой, псевдоценностями. Особенно тяжело, если художник не приемлет извращений в творчестве в угоду оригинально-модным течениям. Вспомните наскальные рисунки – нас и сегодня влечет их простота и незамысловатость; мы причисляем их к искусству, узнаем, как жили наши предки тысячелетия назад. Потому что в них – напряжение и правда той жизни, без грез, обмана, надуманности.

Работы Владимира Семина откровенны, часто просто копия жизни, но только ему одному известно, сколько ушло сил, времени, неудачных попыток, чтобы "скопировать", чтобы выхватить этот неожиданный, гениальный, никем ранее не замеченный миг, прежде чем он упорхнул в прошлое. Его фотографии – это летопись, перечень событий и одновременно – многочисленные вопросы. В совершенно, казалось бы, простых кадрах часто закодировано огромное количество информации, подталкивающей чуткого человека к размышлению. Знает ли об этом Семин, или все подспудно происходит в его творчестве, но он мастер растормошить нас, достучаться до наших сердец, научить думать.

Он снимает предельно прямолинейно, без художественного кривляния. Ибо бесконечный поиск форм и ракурсов часто отодвигает суть на задний план. Снимает без изворотов туловища, "не от бедра" и "не от пупа", как часто встретишь у "модных" фотографов, не снизу вверх и не сверху вниз; он снимает, не вторгаясь, в чужую жизнь, и не редактируя ее во имя "законченного" кадра.

Человеку не дано управлять пространством и временем, но некоторым фотографам под силу подчинить себе пространство фотографического кадра. Благодаря наработанному видению и развитому предчувствию Семин часто умеет предсказать, в какой именно точке, одной-единственной, сойдутся, пересекутся, чтобы никогда больше не встретиться, линии человеческих жизней. Сложный, "философский" кадр – суть подобных пересечений. Поэтому-то почти в каждой его фотографии – скрытая энергия, напряжение, схороненный крик незнакомого нам человека.

Его прикосновения к жизни всегда крайне деликатны, осторожны. Он делает это, как если бы речь шла о хрупком предмете, об одуванчике, воздушное оперенье которого легко пострадает, если подует ветер, если неудачно его сорвать, если неосторожно выдохнуть. Он всегда выбирает темы явные, не кричащие, не модные, темы вечные. И в России, а нынче в Нью-Йорке, так и не научился (и слава Богу!) быть ремесленником от фотографии. Живет за счет полученного гранта (самого престижного в мире фотографии – имени Юджина Смита), живет очень скромно, во многом себе отказывая ради того, чтобы продлить момент творчества. Художник работает над главной темой всю творческую жизнь. Часто с большими перерывами. Сегодня у Владимира Семина именно такой перерыв. На несколько лет. Сегодня он поглощен Нью-Йорком. Но это всего лишь отдельная глава, главная тема всего его творчества – всегда была и будет Россия. Космополитизм – синоним беспринципности. Оторваться от корней равносильно погибели, медленному засыханию. Посему, на мой взгляд, нью-йоркский цикл Семина – всего лишь временное отступление. Это яркая глава. Но не главная. Только часть фотографического творчества в рамках всей жизни. Отправная же точка, "откуда пошел" он – Россия.

На протяжении многих лет Семин неторопливо собирал образы родной страны, сопереживал, имея общую с ней судьбу. Его работы – это всегда выжидательное наблюдение. День за днем, год за годом – поток откровений о болеющей, страдающей стране нашей. Он по-прежнему снимает сотни и сотни пленок, что называется, "в стол", "на потом". Снимает каждый день, и в домашних условиях, с помощью верной спутницы жизни Раисы Пестовой, они неторопливо проявляют, печатают, размышляют.

Семин чрезвычайно требователен к своим фотографиям, безжалостно самокритичен. Отбор, анализ, споры, сомнения. Пока шелуха не отпадет, пока из общей массы, как у скульптора из глины, не вырисуется, не оформится произведение искусства. Ведь русским художникам особенно свойственны подобная требовательность, самоистязание, подобные муки творчества; русская душа в вечном поиске, неуспокоенная.

Легче всего нагнуться и поднять с поверхности. Но в фотографическом творчестве нырять надо уметь глубоко. На поверхности порой одна тина. И дыхание тренировать. Не копаться, а жить этой жизнью. Семину свойственно умение зачерпнуть из глубины и дотянуться до света, исходящего из души, до невысказанного трагизма, затронуть оголенный нерв и сделать так, чтобы никто не сказал: подсмотрел, украл. Здесь, с одной стороны, высокая документальность, с другой – благородство. Не ждите от него спонтанных красочных извержений. Он черпает из жизни, а жизнь развивается по определенным законам, в определенном темпе. Творчество Семина лишено демагогии, сентиментальных слез и слюней. Он не выдумывает метафоры для того, чтобы описать, скажем, "время перемен" в России или же железобетон и отчуждение Нью-Йорка, он никогда не пользуется хитрыми, изощренными фотографическими приемами. В центре творчества Семина всегда был и есть человек.

В России героями его фотографий были люди, свыкшиеся с тягостями, задавленные жизнью, повидавшие надломы ХХ века, униженные и оскорбленные и одновременно гордые, несгибаемые, упорные. Часто заброшенные, как те деревушки, в которых они живут. Забытые всеми. Родными. Близкими. Знакомыми. Страной. Временем. Историей.

В нью-йоркском цикле Семин рассказывает о людях современного Вавилона, его четкой архитектурной вертикали, геометрии успеха и о распластанных по горизонтали человеческих судьбах, об одиночестве и пустоте, о материальном изобилии и бездуховности западного мира. Он не научен, как и многие наши талантливые соотечественники, "себя продавать", возвышать и неустанно нахваливать собственное творчество. Скромность мешает "продвигать" свои проекты, навязывать их редакторам и издательствам. Отсюда как результат многие финансовые проблемы. Семина, как многих ему подобных художников, надо открывать. Жаль только, что это происходит слишком медленно.

0 ответы

Ответить

Want to join the discussion?
Feel free to contribute!

Добавить комментарий